Роман Храпачевский (khrapachevsky) wrote,
Роман Храпачевский
khrapachevsky

Categories:

Из жизни бухарских эмиров

Читаю сейчас потрясающе интересный труд А.А. Семенова (выдающийся отечественный востоковед, один из переводчиков академического издания "Джами ат-таварих" Рашид ад-Дина) "Очерк устройства центрального административного управления Бухарского ханства позднейшего времени" (опубликовано: "Материалы по истории таджиков и узбеков Средней Азии, выпуск II"// Труды Института истории, археологии и этнографии Академии наук Таджикской ССР, том XXV, Сталинабад 1954). 
В начале работы автор дает исторический очерк правления бухарских эмиров Мангытской династии, начиная с эмира Хайдара (1800-1826) и его сына Насруллы (1826-1860). Причем пишет он очень живо, совершенно не академическим засушенным языком, а скорее как эрудированный и раскованный рассказчик, оснащая при этом свой рассказ уместными и интересными цитатами из источников.
Приведу ниже несколько отрывков оттуда: 

"Сын и преемник эмира Хайдара, Насрулла (1826—1860), вступив­ший на престол, пройдя через трупы двух своих братьев и казнивший по своем воцарении в течение месяца по 50—100 человек в день, отли­чался необычайной лютостью и кровожадностью, за что бухарцы называли его «амир-и кассоб», т.е. эмир-мясник. Он ознаменовал свое длительное правление неслыханными злодеяниями, казнями, вероломством, величайшей бесчестностью и корыстолюбием. Из всех Мангытов на бухарском престоле этот эмир был наиболее порочной фигурой. Гор­дясь своим призрачным могуществом, эмир Насрулла не считался ни с какими правилами международных взаимоотношений: попавшие в Бу­хару английский посол, полковник Стоддардт, капитан Конолли, один турецкий военный инструктор, посланный в Бухару, двое итальянцев, приехавших в Бухару за греной и др., — все они были брошены в ужас­ную бухарскую тюрьму и после длительного пребывания в ней зарезаны на площади перед арком (на так называемом Регистане). Обвинения, выставленные против этих лиц, вполне соответствовали степени умствен­ного развития бухарского деспота и его окружения; так, например, итальянцы были обвинены в том, что они привезли с собой несколько ящиков с чаем, пересыпанным алмазным порошком, чтобы отравлять всех жителей святого города, что «они превращали день в ночь и привез­ли с собой множество других искусных штук».

Казнь в Бухаре (из воспоминаний Г.П. Федотова "Моя служба в Туркестанском крае")

В своем стремлении сломить господство узбекской знати  и непокорных элементов вообще, эмир Насрулла не останавливался ни перед ка­кими мерами. Лишив жизни своего первого министра (куш-беги), слу­жившего еще его отцу, он вместо того, чтобы назначить на эту долж­ность кого-либо из узбеков, сделал таковым, к общему изумлению, тавризского перса Абдуссамада, дав ему титул своего заместителя (наиб). Насрулла подвергал немилосердным гонениям высшее чиновничество и высший военно-командный состав; конфисковывал их имущество, ссылал или казнил их, не отдавая никому отчета. «Первым помощником в этом деле искоренения бухарского феодализма, — говорит Н. В. Ханыков, бывший в Бухаре в 1841 — 1842 гг., — был туркмен Рахман-берды-Нияз, назначенный эмиром на важную должность раиса, т. е. блюстителя нравов и верности мер длины и веса. Простолюдинов стали бить палка­ми, заставляя молиться богу, сипаев (военных) резали или заставляли искать спасения в бегстве; народ проклинал раиса, а сипаи поняли, кого они возвели на престол, но делать было нечего». Трудно сказать, насколько хватило бы у подданных терпеть тиранию деспота, если бы вне­запная смерть в 1277/1860 г. не прервала его кровавого царствования. По очень распространенному рассказу, насильно взятая им в жены дочь его заклятого врага, шахрисябзского правителя (вальями), во время сна эмира влила ему в ухо ртуть. Разбуженный страшной болью, эмир еще нашел в себе силы отдать приказание, чтобы преступница вместе со свои­ми детьми была зарезана на глазах умирающего.

          Сын и преемник эмира Насруллы, Музаффар, по словам его современ­ника, ни в какой мере не пользовался любовью отца, и тот совершенно не желал, чтобы он стал его преемником на троне Бухары. Поэтому отец имел большое намерение убить сына, человека столь же жестокого и кро­вожадного, как он сам, но поскольку других более умных сыновей у эмира не было, он поневоле отложил свое намерение. Большинство эмиров кочевых узбеков (илатийэ) также хорошо знало любовь наслед­ника престола к кровопролитию, его наклонность к тирании и жестоко­сердие, поэтому тоже менее всего желало видеть его своим повелителем.

          Но неожиданная смерть эмира Насруллы заставила их в силу необхо­димости привезти Музаффара из г. Кермине, где он был правителем, и возвести его на престол. Хорошо зная враждебное отношение к себе уз­бекских эмиров, он очень многих из числа тех, кого особенно подозревал во враждебных замыслах против себя, постепенно истребил. Не уважал он и достоинства узбекского военного сословия. Если при его отце, эмире Насрулле, на всех письменных указах, направляемых в большие вилае­ты (области), вместе с печатью эмира ставили свои печати и некоторые высшие узбекские сановники государства, то эмир Музаффар через ко­роткое время перестал это делать. В противовес своему узбекскому окружению он сосредоточил все внимание на молодых персидских (ирани) рабах. И что бы эмир ни захотел сделать, дурное или хорошее, они во всем ему потакали, всячески ему льстили и сами поступали так, как поступал эмир. Крайняя чувственность и половые извращения составляли отличительные черты эмиров Мангытов, не останавливавшихся ни перед какими преступлениями для удовлетворения своих низменных инстинктов".


Собственно с таким управлением и общим уровнем развития не удивительно, что Бухара с треском проиграла войну с Российской империей, которую сама же и провоцировала. Далее А.А. Семенов приводит обширную цитату из сочинения Ахмад-махдума «Дониша» "Рисола-йи сафорат-нома (Книга о посольстве)" касательно хода этой войны:

"        После победы и успехов русских в Ташкенте (эмир), считая Дизах  (т.е. Джизак) преградой к подступам к Бухаре и даже воротами Самарканда, понял необходимость (его укрепления) и издержал на это свыше 100 тысяч тенег. Вокруг (Дизаха) построили крепкую стену и ту­да определили известное количество войска для отражения подходящих русских. По этому случаю (т. е. ввиду возможного нападения русских войск) назначили главнокомандующим Якуба «куш-беги», бывшего од­ним из слуг эмира, несмотря на то, что он за всю свою жизнь даже ру­жейного выстрела не слышал и ни в каком сражении не видел и бойцов. (Даже) самые низшие представители наукарийа (иррегулярного войска) считали (для себя) за бесчестье, что Якуб «куш-беги» был назначен главнокомандующим. Точно так же, несмотря на то, что русские еще и не подступали к Дизаху, в городе Бухаре, среди студентов медре­се и духовенства, возникло сильное возбуждение и волнение. (Все кричали и призывали), что поскольку война с неверными (джихад) есть религиозная обязанность (фарз), то малый и великий, простолюдин и благородный — (все) обязаны выступить против неверных.

       Эмир, пораженный этим выступлением (мулла-бачей и духовенства), поневоле объявил мобилизацию военных сил и занялся подготовлением доводов к объявлению священной воины.

        Установив истинные причины похода (против русских), эмир с боль­шим войском, в смущении (однако), выступил из города (Бухары) при 36 пушках и с многими верблюдами под воинским снаряжением (курхона). И когда они (уже) противостояли врагу, то порох, патроны и ядра были еще в Бухаре. Все боевые припасы были в недостаточном количестве, порох для ружей был такой мокрый, что для его воспламене­ния требовался большой таз огня.

        После выступления войска (эмира) по городу затрубили в трубы, (призывая население) идти на «священную войну» (газават); в воро­та каждого дома (особые посыльные) стучали палками, чтобы (люди) поскорее выходили (и отправлялись на «священную войну»). Горожане, никогда не слышавшие пушечного и ружейного выстрела и не бывавшие на поле битвы, думали, что газават подобен арене, где происходят состязания борцов (куштингири), или площади, где скачки. Каждый за­хватил палку длиной в 3 гяза (около 3 м), некоторые на конец палки на­били железный обручок, (все) дня того, что если враг бросит (в него) палкой, то и он (крепко) ударит его по голове. Что за необычайно уди­вительное было время! Духовенство кричало об обязательности «священной войны», а (само) не знало, как эта война стала религиозным обязательством.

         Наконец таким порядком собралось многочисленное войско. Неко­торые по глупости шли с охотой, некоторые неохотно, (но во всяком слу­чае) из каждого сословия выступали на священную войну одни на 10 дней, другие на месяц. Когда эмир увидел все это сборище, он принял твердое решение, что в этом походе он покорит (все) до (самого) Петер­бурга, столицы (русского) императора, так как он видел, что в длину и ширину (это) войско растянулось на два фарсанга[i], но не знал эмир (стиха):

Растянутое войско не годится для войны:

Двести (опытных) войной лучше ста тысяч (необученных).

        Кичась силой и непобедимостью, эмир останавливался на каждом полфарсанге; проводя по двое суток (на остановке) и, посылая грохот барабанов и звуки флейт и труб в эфир небес, он считал (самих) Феридуна и Афрасиаба из числа окаймлений (своей) свиты.

        В течение двух месяцев, больше или меньше, (так) двигаясь к бе­регам Сыр-Дарьи, остановились, наконец, в местности, называемой Сасык-куль (Вонючее озеро).

        Бойцы за веру из августейшей штаб-квартиры, перед тем как дойти до (этой) остановки, успели раскаяться в (участии в) священной войне и впали в нерешительность — не бежать ли (им) и не спасаться ли (от­сюда), потому что недостача провианта в пути достигла (последнего) предела и им ничего не оставалось делать, как просить и вымогать (про­питание).

         Русские, также не зная о положении врага, боялись (его) и были до­вольны, если бы состоялся мир, потому что в их книгах описана Тимурова сила и мощь узбекского войска, и еще видели, что подходит войско числом, как муравьи и саранча, покрыв (все) пространство степи. Они думали, как бы не получилась с ними беда. (Поэтому), побудив несколь­ко человек, послали (эмиру) письмо, (но все) разумное отвернулось от министров (нашего) государства и не послужило нашему счастью, или же они не поняли претензий русских, или не смогли сделать доступным эмиру (содержание письма).

         Поневоле произошла встреча (подобная встрече) в Сыффине[ii]. Раз­дались звуки боевых труб. Всего русского войска было от 1500 до 2000 человек, которые приближались подобно железной стене. (Эмир пред­полагал) завлечь русское войско в невыгодное (для них) место и, сразу окружив, связать и забрать их в плен. От того места, где эмир изволил остановиться (и где) возвышалась его величественная палатка, ноле битвы было, примерно, на расстоянии полфарсанга, так что (сюда) до­носился барабанный бой. Эмир под тенью (своей) царственности зани­мался игрой в шахматы; группа болтунов рассказывала (ему) сказки и (декламировала) стихи. Эмир, шевеля своими бедрами в ритм барабан­ного боя, время от времени приказывал своим слугам внушить началь­нику артиллерии, Салим-бию, и начальнику пехоты, Шер-Али «иноку», как бы казна русских не попала в руки иррегулярных солдат (наукарийя) и не была (ими) разграблена, чтобы много русских не убивали, а приводили живыми: мы-де их возьмем в ряды наших солдат, они будут (у нас) служить и введут дисциплину.

         Сбоку (эмирского) войска (разъезжал) Яхья-ходжа, туркмен, зани­мавший должность ахунда, со всей глупостью закинув назад конец (своей) чалмы и держа в руках большой лист (бумаги, он громким го­лосом) внушал воинам достоинства священной войны. «Сражайтесь за веру! Крепко стойте!» (кричал он).

         В этот момент русские бросились в атаку, захватили пушки и посла­ли два-три пушечных ядра в подарок (эмирским войскам). Все (как буд­то) ждали бегства и (потому) сразу бросились бежать. Первым пустил­ся наутек Яхья-ходжа ахунд, бросив (с головы) свою чалму и выро­нив лист бумаги из рук. Тогда известили эмира, что войско (его) изменило ему и обратилось в бегство. Эмир, растерявшись, вскочил на неоседланную лошадь и, забыв даже надеть чалму и одеться, в чем был за иг­рой в шахматы, в том и пустился (тоже) бежать. Поскольку наш народ никогда не видел правильного боя, (ведущегося регулярными войсками), и не слышал о нем, а если слышал, не верил слышанному, то никто не представлял, что победившее войско может и не преследовать врага. Ни на что не обращая внимания, все, что имели на голове и на теле, побро­сали в разных местах и бежали, куда глаза глядят, так что некоторые, повернув назад, наткнулись на русское войско. Русские, войдя в их по­ложение, напоили и накормили их и отправили домой. Другие попали в реку, третьи ударились в горы, четвертые устремились в степь. Большое число их, что и сосчитать нельзя, стало в реках и в степи добычей хищных рыб и тигров, и от них не осталось и следа.

         Все снаряжение, утварь, денежная наличность пехоты и кавалерии остались (на месте) без хозяев, так что многое из пищи еще доварива­лось, многое уже было положено на блюда; чайники, чашки и большие миски стояли на расстеленных скатертях. После бегства бухарского войска русские (однако ко всему этому) не приблизились и (даже) не взглянули. И степняки из киргизов и казахов завладели всем этим доб­ром, которого нельзя было ни счесть, ни вообразить.

        В своем (стремительном) бегстве эмир даже не имел возможности отправлять свою естественную нужду: он делал это в седле. К ночи он достиг одного селения, по имени Хавас, к нему подоспели немногие из его слуг, которым он приказал почистить (свое платье), пока на следую­щий день, с восходом солнца, к нему не собрались некоторые из сановни­ков государства и не переодели его в чистое платье.
     
        Таким образом вернулись в Самарканд. В этом положении у эмира собралось, приблизительно, 500 человек из всего того войска, которое насчитывало (в своем составе), примерно, 200 тысяч человек, которое (теперь) рассеялось и каждый ушел в (свой приют). Как глупо собрались вначале, так глупо в конце и растерялись. И никто не спросил: кто пришел и кто ушел?»" 

Предпоследний эмир Бухары Абдулахад: 





[i]   Около 15 км

[ii]   Сыффин — местность вблизи г. Ракки на Евфрате, где произошла битва между Алием и Муавием


Tags: востоковедение
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 23 comments